Библиотека

Пресса

Там живут люди




Милли здесь больше не живет

Петербургский Театральный Журнал №15, май 1998г.
Кристина Матвиенко


А. Фугард. "Там живут люди". Театр Сатиры на Васильевском острове. Постановка Алексея Янковского, пространство и свет Марии Смирновой-Несвицкой 

В предисловии должны быть перечислены некоторые подробности:
- черно-белый рисунок на обложке программки: длинное платье с отчетливыми выпуклостями груди, висящее в проеме дверцы шкафа;
- плоский мужской силуэт с месяцем над головой на обороте программки;
- эпиграф: "...Когда Прошлого уже нет, а Будущее еще не наступило, приходит время Настоящего...";
- подзаголовок: "Настоящее длящееся время в двух частях";
- вместо привычного "постановка" - "репетиции и постановка";
- вместо "художник" - "пространство сцены и костюмы";
- еще присутствие Клима - в "сценической редакции текста" и в "консультантах по костюмам". 

В спектакле "Там живут люди" тоже есть предисловие, не имеющее прямого отношения к сюжету, но погружающее зрителей и актеров в атмосферу "настоящего длящегося времени". Она (так обозначен этот странный персонаж в программке) своим рассказом о прошлой любви, об ушедшем счастье и о несбывшихся иллюзиях обрамляет историю Милли, Шорти, Дона. Свою историю Она (Инна Кошелева) рассказывает подчеркнуто отстраненным тоном, как будто невзначай, медленно пересекает задымленное пространство сцены и напряженно вглядывается в свое отражение в зеркале. 

Грубоватая стилистика пьесы и замотивированность поступков ее персонажей перешла в иное качество - через текст литературный, в котором убраны знаки препинания и смысловые паузы, смещены акценты, которому придана музыкальность, где заторможен ритм. Если много раз повторять одну и ту же фразу - фраза превращается в набор звуков, в мелодию, которую каждый распевает на свой манер. 

- Шорти - Сисси - Шорти - Сисси - Шор - Сис - Шо - Си - Я жду - Я здесь - Я жду - Я здесь и т.д. 

Если реплики произносить бесцветным, ровным тоном, не интонируя, не делая ударений, - эти реплики прио-бретают иной смысл. Не теряя своего изначального смысла, они становятся музыкальными. Междометия, игра слов, отсутствие знаков препинания, сомнамбулические повторения, паузы - из такой музыки состоит ткань спектакля. - Как в мертвецкой - Ну и что - Приходи - Отстаньте - Как знаешь - Но воду я уже поставила -Дон - Кофе будешь - Дон - Воду я поставила - Отстаньте. 

В пьесе Фугарда - четыре фигуры, четыре одиночества, четверо душевно неуравновешенных и жестоких и еще пятый - невидимый глазу жилец Милли, о котором она столько говорит, но который так и не появится. Четвертую - Сисси, жену простоватого и добродушного Шорти, - тоже можно исключить, потому что она - как возможность, которая не осуществляется (для Шорти), как негатив, который не проявляется до конца - появится в начале истеричкой и придет в конце уставшей от такой жизни одиночкой. Так что на кухне остаются трое: Милли, грубоватая, разбитая женщина, хозяйка дома, и ее жильцы - помешанный на Фрейде писатель Дон и простой парень Шорти, терпеливо сносящий издевательства своей молодой жены. Здесь Милли и устраивает своеобразную провокацию, чтоб скоротать время, которое длится мучительно долго, если кого-то ждешь и если этот кто-то (для Милли - жилец Алерс) не придет. Вся ее затея с вечеринкой, тортом и выпивкой оказалась похожей едва ли не на похоронную процессию и, если б не спасительное чувство юмора Милли, Дона и не наивная доверчивость Шорти, - обернулась бы душевной трагедией для всех троих. Впрочем, смех Милли в финале спектакля - тоже иллюзия веселья. Бесконечное кружение Шорти с раскинутыми руками - тупое забытье, транс. Трагедии, может, и нет - все слишком буднично, каждый день одно и то же - но эта привычность, серость и равнодушие толкают Милли к необдуманным и, может, ненужным поступкам. Своего рода попытка покончить с ложью: она знает, с каким тайным садизмом следит Дон за Шорти, как за шелковичными червями, которых держит в кастрюле Шорти. Едва ли ей так хочется установить истину - скорее, это попытка прорыва наружу, чтоб не превозмогать свою собственную боль, не кричать и не стучать кулаками в стены. 

"В этой комнате нет никого, кроме меня, и ничего, кроме моих мыслей и моих страхов. Я могу думать здесь о самых диких вещах - никто не узнает об этом, и никто не услышит меня. Мысль, что я один, сводит меня с ума. Масса пустого времени наваливается на вас, как гора" (Г.Миллер. "Тропик Рака"). 

Психологические (отсылающие к подсознательному) мотивы поведения: у Дона - сексуальная неудовлетворенность, у Милли - отчаяние брошенной женщины, у Сисси - брезгливый страх перед противным ей мужем, у Шорти - безответная любовь к Сисси (Наталья Лыжина) - в спектакле сознательно лишены конкретики. Система взаимоотторжений и притяжений героев четко выстроена: Милли, брошенная Алерсом, исступленно добивается справедливости, нарушенной с самого детства, от которого осталась только кукла с китайской маской на лице; Шорти ищет сближения с женой, которая дергается от одного его прикосновения; Сисс готова сбежать куда угодно "из этой дыры"; Дон анализирует их поведение и сам оказывается заложником собственных умозрительных теорий. Можно было б сильно сопереживать безрадостным обстоятельствам их жизни, если б психология не перекрывалась игрой. Помещенные в небытовое пространство, сыгранные не по-бытовому отстраненно, драматические отношения могут только медленно проявляться, как в дагерротипном изображении. Особый способ актерского существования дает возможность разночтений текста, умаления привычных акцентов. Ожидаемых реакций нет. Акценты смещены. Откровенность произносимого текста не подкрепляется конкретными оценками или действиями: как угодно можно истолковать ту, например, сцену, когда взбешенная Сисси натягивает при всех чулки, советуя муженьку отвернуться. Можно с нездоровым интересом, как Дон: "Она пыталась нас возбудить". Можно с усталым безразличием, как Милли: "Если женщина стерва, то она во всем стерва". Македоний Киселев (Шорти) и Павел Рябенков (Дон) еще работают как-то в рамках типажей: первому хватает обаяния и непосредственности, чтобы вполне органично существовать на сцене, и еще он слишком высок для коротышки (Shorty - короткий, англ.); второй по каким-то внутренним качествам близок своему персонажу - несвободой самовыражения и склонностью поучать - поэтому тоже хорош в роли Дона (Don - преподаватель, англ.). О Милли Натальи Кутасовой - разговор особый. Она создает энергетическое поле, попав в которое, любой, даже циник-Дон, теряет способность контролировать себя. Подчеркнутая индифферентность тона актрисы, почти не меняющаяся интонация голоса вводит в заблуждение: внутренне она всегда неспокойна и готова взвиться в любую минуту. Не говорит, но произносит, почти поет; не ходит и сидит, но застывает время от времени в позах, достойных кисти импрессиониста, перетекает из одного положения в другое, иногда нарушая эту нарочитую медленность резкими выкриками, неадекватными реакциями и непредсказуемыми поступками. Милли здесь самая чувствительная, и потому замкнутость серых стен, остановившееся время и тщетность надежд на возвращение Алерса мучают ее больше всех - во всяком случае, она не может не говорить об этом. Она пытается докопаться до истинных причин, пытается разбудить дремлющее сознание Шорти и опровергнуть пессимизм Дона, но приходит к тому, с чего начинала - к стенам и глухому уличному шуму. 

"Двуногие существа представляют собой странную флору и фауну. Издали они незначительны; вблизи - часто уродливы и зловредны. Больше всего они нуждаются в пространстве, и пространство даже важнее времени" (Г.Миллер. "Тропик Рака"). 

Замкнутость пространства пугает, как пугает и возможность выхода. Милли кричит, что не пойдет, ни за что не пойдет больше в кино - видела уже все-перевидела. Дон с тупым упрямством отказывается спуститься вниз со своего обжитого чердака. Шорти держит своих шелковичных червей в кастрюле с крышкой. Только Сисс упорно ищет счастья на стороне, с другим мужчиной, и потом уговаривает Шорти уехать отсюда куда-нибудь. Игра с пространствами разного размера и качества принципиальна: настойчивое напоминание о жестянке из-под леденцов, коробка с червями, почтальонская сумка Шорти, крошечный торт, картонка со старой куклой Милли, закрытый немецкий клуб, наконец, кухня, где они сидят, - все это мучительные отзвуки клаустрофобии и разбитых иллюзий. Милли к своему несуществующему дню рождения просила купить ба-а-альшой торт, а непутевый Шорти принес бисквит размером 10 х 15 см. Сценическое пространство, напротив, разомкнуто: в боковой и задние коридоры, в зеркала, в верхний ярус, границы которого смыты сигаретным и театральным дымом. Из ниоткуда вплывает в начале спектакля Она - в никуда и уходит. Стерты место и время появления Милли; сидящего в оцепенении Шорти, которого накрывает подвенечно-погребальным саваном медленно проходящая по внутреннему коридору Она. Легко усомниться в их присутствии, в их телесности - похоже, что сами они в этом не уверены, и потому так внимательно, выжидательно, терпеливо всматриваются в свое отражение Она, Милли, Дон. Сисс - скорее, с всепобеждающей гордостью "самки", как называет своих подопечных Дон. Шорти - просто так. Зрители могут узнать свое отражение в противоположном зеркале. Или не узнать - это зависит от степени уверенности в своем существовании. Чтобы не потерять эту уверенность окончательно, Милли напоминает себе и другим истошным криком: "Здесь живут люди!" 

"Рак времени продолжает разъедать нас. Все наши герои уже прикончили себя, или занимаются этим сейчас. Следовательно, настоящий герой - это вовсе не Время, это отсутствие времени" (Г.Миллер. "Тропик Рака"). 

Категория времени становится почти ощутимой - Милли где-то за сценой подправляет расстроенный часовой механизм тяжелыми ударами по корпусу, Дон спорит с Шорти по поводу правильного времени, вместе с Милли они переводят время в сосиски и пиво (многолетняя плата Алеса за квартиру и любовь) - получается не так много сосисок. В настоящем длящемся времени, которого нет в русском языке, не имеют смысла прошлое, будущее - есть смысл в том, что происходит сейчас, и это "сейчас" в спектакле растянуто до бесконечности. 

Милли. Посмотришь в такой день на часы, увидишь, что они опять показывают то же время, которое уже было тысячу раз, и до того тошно делается!..
В этом временном ауте не может быть событий - их приходится создавать самим, чтоб все как у людей было. Завести шелковичных червей, устроить вечеринку, и все время напряженно прислушиваться к стуку входной двери: не пришел ли, не пришла ли. Относительное спокойствие Милли в первом действии сменяется неконтролируемыми вспышками гнева, злости, отчаяния - во втором. Второе действие ритмически иное - в тишь да гладь врезаются истерические соло Дона, Милли, доведенного до точки Шорти; жизнерадостность их танцевальных и вокальных номеров диссонирует с внутренним опустошением и усталостью. Может, только Шорти сохраняет (или обретает?) некое подобие душевного спокойствия. Во всяком случае, его уверенность в том, что "все гниет и ничего не остается, кроме имени" (Г.Миллер. "Тропик Рака"), не мешает жить дальше. 

"Я перестал следить за календарем. В нем есть пробелы, но это пробелы между снами, и сознание скользит мимо них" (Г.Миллер. "Тропик Рака").
Теряешь границу между реальностью и сном. Вместо людей - силуэты Милли, кутающейся в клетчатый плед; Дона, склонившегося над пишущей машинкой; Сисси, как видение появившейся в проеме задней двери. Линейное действие прерывается необъяснимыми паузами, статичными мизансценами. Дым растворяется, и силуэты обретают плоть. Вместе с плотью - грубость языка, жестокость шуток и отсутствие всяких сдерживающих рамок. После всех откровений за пустым праздничным столом - только чувство неловкости друг перед другом, которое пытаются заглушить отупляющим кружением и механически тяжелым исполнением твиста из "Криминального чтива". 

Все цитаты из Миллера - про то, как Дон отнесся бы к этой истории. Если бы только сам не был жертвой этого сна. 

"Взяв машинку, я перешел в другую комнату. Здесь я могу видеть себя в зеркале, когда пишу" (Г.Миллер. "Тропик Рака"). 

Если тот мужчина в котелке с обложки программки обернется - можно будет рассмотреть лицо. Но он всегда смотрит на себя. 

Получилась большая и во многом другая актриса. Актерская тема (любовный порыв в пустоту, страсть, разбивающаяся о равнодушие, без ответа) осталась той же, а вот манера и даже само естество актерское изменились. Настолько, что в первые мгновения спектакля "Там живут люди" (санкт-петербургский театр Сатиры на Васильевском острове играл его в минувший уик-энд на сцене челябинского ТЮЗа) Кутасову, кажется, даже не узнали. Бледное, англосаксонское лицо (пьеса английская), изломанная пластика тонкой фигуры, закутанной в клетчатый плед. Мерил Стрип какая-то. Вместо страсти - ровность, тонкость, стильность, ироничность. Другая. 

"Там живут люди" - очень петербургский спектакль. Строгий. Без желания понравиться, без заигрывания с публикой, без антрепризного актерского пережима. Атмосферный, с томительными паузами, парадоксальными шутками, долгими разговорами, сигаретным дымом. Пьеса А. Фугардта - нечто среднее между Сомерсетом Моэмом и театром абсурда - поставлена Алексеем Янковским (то, что он ученик Анатолия Васильева, можно было догадаться, не наводя справок) глубоко и изящно, а сыграна Натальей Кутасовой и тремя ее юными коллегами точно и стильно. Правда, второй акт почти ничего не добавил к первому, но ведь так бывает в девяноста девяти спектаклях из ста. 

А Наталья Кутасова стала актрисой самодостаточной в любом проявлении. От нее невозможно оторвать взгляд не только во время фирменных эмоциональных взрывов (без них не обошлось), но и в паузы, и в моменты молчаливого присутствия на заднем плане. Это класс актерской игры, на провинциальной сцене практически отсутствующий, и ради него, наверное, стоило уехать в северную столицу. И получить там "Золотой софит" как раз за роль в спектакле "Там живут люди". 

В Челябинск его пригласило театрально-концертное агентство "Аничков мост", созданное актрисой Мариной Аничковой с супругом. Начало хорошее и очень верное.

Новорожденному агентству нет смысла тягаться с Владимиром Макаровым, приглашающим в Челябинск мегапроекты (вроде штайновского "Гамлета" или ожидающегося в октябре "Бориса Годунова" в постановке Деклана Доннеллана) и раскрученные столичные антрепризы. А вот поискать (прежде всего в Петербурге) спектакли камерные, глубокие, без надоевших "звезд", но с несомненными театральными достоинствами, было бы очень верно. И, конечно, помочь челябинским актерам реализовать себя в новых проектах. Если Марина Аничкова собирается заниматься именно этим, то помогай ей Бог и спонсоры.

- © 2007