Библиотека

Пресса




Александр ЛЫКОВ: ТЕАТР – ПОСЛЕДНЕЕ ПРИБЕЖИЩЕ ЧЕЛОВЕКА!

«НОВАЯ ГАЗЕТА» № 32 (675) 14-16 мая 2001г. Петербург-Москва
Сергей Миров

Известный стране как Казанова, он ушел не только из «Ментов», но отовсюду, где ему неинтересно. Играет в незарегистрированном театре.

«Активная сторона бесконечности находится в Красном уголке. Есть такая особая техника — хождение со своим лицом»  А. Лыков

Когда у своего питерского приятеля я попросил телефон Александра Лыкова, он в ответ замялся и сказал: «Вот, возьми, но трубку снимет Алла, это его жена. Как хочешь с ней, так и договаривайся».


Н-да-а... Думаю, что Деннису Тито сегодня легче пройти медосмотр в НАСА, чем журналисту добраться до тела артиста Лыкова. Там было все, вплоть до творческой аттестации. Впрочем, такие жены обычно играют положительную роль в жизни своих супругов... Короче, в результате долгих собеседований я был-таки приглашен на спектакль «Активная сторона бесконечности» в студийном театре «Особняк» на Каменноостровском проспекте.


После того как я, не шелохнувшись, почти три часа просидел в зрительном зале, а потом перекурил, приходя в себя, меня позвали в подобие гримерки, где и состоялся разговор.


Разговор с артистом от Бога Александром Лыковым. Я не боюсь его перехвалить, потому что испортить такого человека больше, чем он уже испорчен, просто невозможно


—  Саша,   как   удобнее: на «ты» или на «вы»?

—  Да уж давай на   «ты», вроде возраст один.

—  Ну избежать темы твоего ухода из «Ментов» мы, так или иначе, не сможем, так что давай отбомбимся сразу. Итак...

—  Ну ушел-то я уже года два с лишним назад, но фильмы все время крутят, и поэтому меня все об этом и спрашивают...   Ну не  знаю  я,  почему ушел! И так себя спрашивал, и эдак  —  прямого  ответа  себе дать не могу.

—  Послушай, но ведь тысячи актеров мечтают сесть вот на такой   скорый   поезд,   который прямиком повезет их к славе и богатству, а ты с этого поезда спрыгнул на полном ходу, зачем?

—  Если бы там была другая команда,   которая   бы,   поняв, что после того, как случайно получилась    такая    фигня,    в смысле  —  успех,  решила бы дальше снимать уже нормальное кино, я бы, может, и не ушел, а так... Ну ты ж видишь, что там с последними сериями: кто пишет, кто снимает — уже просто непонятно. Если ты их видел, то тебе должно быть ясно, почему я из ЭТОГО ушел. Я же все-таки артист, у меня же есть профессиональные требования, хотя бы к ремеслу...

—  А ты понимаешь, что в сегодняшнем    спектакле    вы... потрогали самую суть?

—  Нет. Я в нем совершенно ничего не понимаю. Я вообще не понимаю, как такую историю можно поставить на театре.  Непонятно даже, с какой стороны браться! Но человеку просто обязательно нужно все время возвращаться в состояние ученика, тогда он не превращается в застывшую форму, а живет! Все должно жить, реагировать  на  изменения,   особенно театр, если уж нам так повезло, что мы все время живем в эпоху перемен! Китайцы, говорили «упаси нас бог...», а мы    —   живем!    Мало   того, стремление к постоянным переменам ну совершенно неизживаемо в этой стране! А я... ну я же как бы сын своего народа, блин, и я не могу отказаться от его судьбы!

—  Скажи мне, ты с Германом знаком?

—  Да, конечно. Я месяц на пробах у него отработал, почти весь фильм сняли.

—  А на кого пробовался?

—  Да на Румату...

—  Вот!!! А я сижу и мучаюсь: ну какой Ярмольник — вот же он, дон Румата, вот он!

—  А-а... Ну тут весь «Ленфильм» на ушах стоял. Все уже были окончательно убеждены, что вопрос решен...  Понимаешь, я очень глубоко уважаю и хорошо знаю Алексея Юрьевича, я у него еще в «Хрусталеве» маленькую   роль   тракториста сыграл... Я знаю, как он относится ко всему, что делает, и знаю, что он ПРОСТО ТАК не делает   ничего.   И   когда   на «Ленфильме» все шушукались: «Не говорите Лыкову, его удар хватит», — я все очень спокойно воспринял. С Германом всегда так. Он сам создает себе трудности, они в нем рождают какую-то энергию, он без этого не может. Когда все легко, он просто не знает, что делать!

—  «Особняк»   сейчас   — твой постоянный театр?

—  Нет. У меня нет сейчас ничего постоянного. Это наша учебная работа, нам самим интересно. Есть даже некоторые зрители, наши актеры питерские, которые уже шестой раз сюда приходят и тоже пытаются разобраться, что же такое мы делаем. Зачем приходят — не понимаю.

—  А я понимаю! Им интересно, каким образом два человека на пустой сцене, НИЧЕГО НЕ ИГРАЯ, три часа держат зрителя в таком напряжении! Это же революция  на  театре!  А кстати, кто-нибудь занимается тем, чтобы вы показали его на Театральной Олимпиаде в Москве?

—  Да никто. Кому мы нужны.

—  Ну а дальше как?

—  Не знаю... да не в этом дело!   Ремесло-то,   слава  богу, есть. А жить... ты же сам понимаешь, что никаких денег мы за это не получаем, откуда здесь деньги... Ну приглашают меня все время в антрепризы какие-то, в театры, но пока жена говорит, что деньги в семье есть, я могу позволить себе от неинтересного отказываться.

—  А почему она выставляет такие барьеры тем, кто с тобой хочет пообщаться?

—  Потому что она считает меня полным идиотом, который с людьми общаться  не умеет. Все, в принципе, так, потому что журналисты хотят вытащить какой-нибудь    скандал,    а   со мной это легко, я им все время подыгрываю.

—  Ладно, давай залезем в биографию.  Ты  в  каком  году окончил институт?

—  По-моему, году в 84-м... Короче, в прошлом веке.

—  И что потом?

—  Потом я ушел в армию. Отмантулил в стройбате от звонка до звонка, даже больше. Потом пришел в Театр Ленсовета, отработал там три с половиной года, потом меня уволили...

—  За?..

—  Ну за всякие там нарушения разные... Слава богу, не за профнепригодность.         Потом меня пригласили в Театр юного зрителя, там я сыграл профессора в «Эквусе», до сих пор люди вспоминают. Потом — Театр Ленинского комсомола, но там у меня не сложилось, подвел я ребят,  честно говоря...  Потом я уехал во Францию, пел там русские песни в ансамбле «Северные ворота». Древние такие песни пел, не попсу, не «Золотое кольцо».    Композитор   Федько специально по деревням ездил, слушал, как это по-настоящему петь надо. Горлом пели, даже с рычанием иногда... Ну научился я там петь, а потом вернулся, и меня в «Театр на Литейном» пригласили, открыли мы его спектаклем «Скупой» с Сеней Фурманом... Но потом и с «Литейного» мне пришлось уйти.

—  Ты   тяжелый   человек, когда тебе неинтересно, да?

—  А когда неинтересно, то зачем это все вообще? Сложно мне тогда.  Не знаю,  но веду себя, в общем, как-то... не комилъфо. Теперь даже и соглашаться боюсь, когда чую, что может   стать   неинтересно.   И жена говорит: «Саня, ну куда ты лезешь, когда не хочется! Опять разругаешься  со всеми  и уйдешь, не доделав работу! Тебя скоро вообще никуда приглашать не будут!» Я вообще ответственный человек, специально никого не кидаю, и наплевательства к чужой работе у меня нет. Просто не могу больше, а объяснить почему, тоже не могу. Обидятся. Хотя настоящая ответственность   у  меня   только одна — перед Богом.

—  А что ты можешь сказать о понятии «звезда» и хочешь ли таковой быть?

—   Ну-у... как бы... Наверное, да, но это просто остатки моих представлений о профессии. Мол, если актер, то должен быть человеком известным. А вообще... что такое — звезда?

—  Вот, это я тебя спрашиваю.

—   Мне, конечно, приятно, когда так называют, но... Как поверишь, что ты звезда, так все и заканчивается. Звезда же на небе не знает, что она — звезда! Это мы ее так называем. А звезда сама себя звездой не считает

—  А вот Катя Лель считает!

—  Кто?..

—  Катя Лель. И Влад Сташевский. Или Шура, например. Оно тоже верит, что оно — звезда!

—  А кто эти люди?

—  Это, Саша, звезды!

—  А-а...   Ну,   тогда  я  не звезда. Я скорее «раззвездяй». Это у меня с детства.

—  А на улицах разве не достают? Типа — «ой, Казанова», а? Ты, кстати, на чем ездишь, на метро или на машине?

—  На машине.  Но когда мне нужно почитать, то на метро. Больше мне читать негде. Дома у меня все время люди какие-то, дети уже взрослые, там у них свой шурум-бурум... В общем — в метро.

—  Ну а КАК?

—  Вот у меня есть кепочка, а теперь еще и борода... Да и техника есть такая особая — хождения со своим лицом, а главное тут, кстати, — своего лица не стесняться, оно ж мое, чего тут стесняться-то... Вот я кепочку   поглубже   надену   и хожу. А на юге, в Крыму, там, конечно, тяжело!  Меня везде уже    начинают    отслеживать, особенно     хохлы     почему-то «Ментов»       любят,       просто смерть! Тут как-то на Домбай поехал на лыжах кататься,  в гостинице выхожу в коридор, а там девахи такие стоят, с Днепропетровска приехали, кровь с молоком,   гарные   такие   хохлушки,   человек  десять.   Нал меня и говорят, что им в Днепропетровске специально денег собрали, чтоб поехать и меня пощупать.   Что   ты   думаешь, прямо   с   лыжами   затащили меня в номер и отщупали по полной программе!

—  Этот эпизод можно оставить для печати?

—  Да    оставь,    конечно! Жена знает, я ей все объяснил. Она поняла, что уж если девкам полгорода деньги собирали,  то  не  отобьешься!  Який худэнький, говорят... Хорошие девчонки...

—  Ладно, давай опять «о высоком». Что же такое театр? В вашем спектакле есть реплика:   «Театр   —   это   последнее прибежище человека!» Это чья фраза, самого Кастанеды?

—  Нет,   думаю,   что   это Клим написал.  Эта пьеса  — его переосмысление Кастанеды. Ведь если ты внимательно почитаешь Кастанеду, то это просто учебник по актерскому мастерству.   Вот  Клим  его  и сделал как пьесу.

—  А кто это — Клим?

—  Володя  Клименко,  режиссер,  закончил  мастерскую Васильева. У него даже театр в Москве был — «Подвал Клима». А сейчас он как-то отошел от постановок, от репетиций... Он рассказывал, что пришел в один московский театр и попросился  на   постановку,   так ему ответили: «Знаешь, ты, конечно, гений, но ты погоди, у нас тут дела свои,  нам надо спектакли поиграть, на халтуру съездить, колбасу порезать, так что не мешай нам с гениальностью своей, отойди пока...» Ну тут Клим и говорит: чего ж теперь   вообще   делать-то?..    И стал писать. А к нам эту пьесу принес     Алеша     Янковский. Когда я увидел эти семьдесят две страницы текста, у меня глаза на лоб полезли — это ж еще и выучить надо, я до сих пор до конца не выучил... А вон он, режиссер-то!


(Дальнейший разговор шел уже втроем, поэтому реплики артиста Лыкова будет предварять буква Л., а режиссера Янковского — Я.)


Я.: Извините, я слышал ваш последний вопрос о функции театра. Театр осуществляет контакт человека с обществом точно так же, как церковь осуществляет контакт человека с Богом. Вот говорят, что советский театр был конъюнктурным, а он просто объяснял человеку, как выжить в том обществе! А видно, что вы из Москвы.

—  По каким признакам?

Я.: А страха нет.

— А здесь есть страх? Саш, ты с ним согласен?

Л.: Да...

—  Страх чего?

Л.: Не знаю... Но в Москве страха меньше.

Я.: Страх — категория абстрактная. Дело в том, что город не работает, и в нем нет энергии. Заводы стоят, и это убивает дух. Многие режиссеры здесь просто проваливались, ведь театр — это игра с духом, а если его нет, то человек не имеет права выходить на сцену. Мертвый город, причем давно.

—  Слушай,   но   ведь   все «взломы» канонов происходили здесь! Не только музыкальные, но и театральные! В 81-м году я впервые здесь попал на полунинских «Лицедеев» и был просто разбит, потом Антон Адасинский со своим «Деревом»...

Я.: А вот их здесь нету теперь, город их выкинул! Город не хочет их энергии!

—  Зачем же с таким настроением строить «Особняк»?

Я.: Мы не строили театр, мы делали спектакль, который является симбиозом меня, Саши Лыкова и театра «Особняк».

—  А что такое — театр «Особняк»?

Л.: Это личная история Димы Поднозова, нашего партнера по спектаклю. Он здесь все сам сделал в этом бывшем Красном уголке. Двенадцать лет назад он сюда просто дворником устроился и все, включая сцену, своими руками сделал. Что дальше здесь будет — никто не знает, он говорит, хоть бы до лета дотянуть. Его никто не регистрирует, все это на балансе районной администрации, ты представляешь, какой лакомый кусок тут, в центре! Если сейчас никто не вступится, то этого помещения просто не будет! Ресторан какой-нибудь забабахают или магазин...

—  А ты сам — оптимист или пессимист?

Л.: Это сложный вопрос. Вот когда я к своему доктору прихожу, он меня смотрит и говорит: «Что же у тебя ее? ф( спиной такое, ты что, вагоны разгружал?» Я ему говорю, что просто спектакль сыграл, а он не верит. А вот когда он сюда зашел, спектакль посмотрел, тогда говорит: «Да-а...» Потом на месяц запил. Сейчас, слава богу, вышел и тут мне сказал, что теперь знает, с кем можно театрального актера сравнить. Это ж, говорит, как гладиатор в Риме! А я потом подумал, ведь он прав. Если гладиатор красиво делал свое дело: красиво дрался, красиво убивал, не бегал ни от кого по арене,'- -~ то ему никто пальцем вниз не показывал. Ему оставляли жизнь, и он был очень богатым человеком и через какое-то время даже мог получить свободу!

—  А скажи,  у тебя  есть шанс получить свободу?

—  Есть. Как у каждого из нас.

 

P.S. Уважаемые устроители Театральной Олимпиады! Пока не поздно, пригласите в Москву трех человек из города Петербурга. Ей-богу…

- © 2007